Они так старательно показывали мне, какие опасности и трудности ждут меня впереди. И всё же — теперь я, вопреки болезненному состоянию, мыслила совершенно ясно и чётко — мне показалось, что есть обстоятельства, которые показывают, что они не настолько уверены в себе, как пытались показать. Они пошли на риск с этим подложным браком, значит, у них есть причины торопиться, время не на их стороне.
Мне следовало только узнать, чего они опасаются, и этот источник страха должен послужить мне на пользу. Итак…
Откинувшись на подушки, я перестала заниматься кольцом на пальце, этим позорным доказательством обмана. Вместо этого я пристально посмотрела на Труду.
— Я чувствую себя очень плохо, — как можно более слабым голосом сказала я. — Меня нельзя тревожить… — достаточно ли она сообразительна, чтобы понять меня? Я начинала думать, что на самом деле Труда очень умна. Мне было не на кого больше здесь надеяться, так что придётся говорить правду.
— Вы действительно больны, благородная леди. Если попытаетесь встать с постели, можете потерять сознание…
Я права! Она меня сразу поняла. Я вздохнула, удобнее устраиваясь на подушках, сложив руки по сторонам, довольная, что мне не нужно смотреть на это ненавистное, такое тяжёлое кольцо.
— Пусть никто не входит, кроме тебя, Труда, я слишком больна.
— Понимаю, благородная леди. Я передам, что вы слишком слабы, и что только длительный сон вернёт вам силы. И прослежу, чтобы ваша еда проходила через мои руки… — она всё предвидела, и я была благодарна ей за сообразительность. Они превратили меня в марионетку в этом фальшивом венчании с помощью яда, как сказала Труда. Но больше я не могла позволить таких ударов. Однако если они поверят, что я очень слаба, какое-то время они не будут больше пытаться склонить меня на свою сторону.
— Я не буду отходить от вас, благородная леди, только по необходимости. Я уже сказала об этом фрау Верфель…
— А еда?
— Мне могут принести сюда хлеб с сыром… А теперь вам нужно уснуть, если сможете, потому что вы и правда не очень сильны.
Она была права. От любого усилия на лбу выступала испарина, руки дрожали. Может, они ошиблись в дозе или сделали это сознательно? Супруга, умершая сразу после брака, для их планов ещё выгоднее. Но я в это не верила. Хотя по европейским законам жена становится имуществом мужа и всё её состояние переходит к нему, я не думала, что в этом случае они зайдут так далеко. Слишком много вопросов возникнет в случае моей смерти у таких, как принцесса Аделаида; она, конечно, постарается докопаться до самой сути соглашения, которое вырывает из её алчных рук большую часть состояния курфюрста.
Нет, мне казалось, что в словах графини и барона не всё ложь: брак им был нужен, чтобы прибрать к рукам сокровище. Брак докажет всему миру их право на это, поэтому новобрачная со временем должна предстать перед публикой. Я решила, что убийство не входит в их планы — пока.
Лёжа с закрытыми глазами, я не спала. Тело очень ослабло от яда, но мозг напряжённо работал, пытаясь найти выход, возможность вырваться из Кестерхофа на свободу. Разумеется, обращение к священнику ничего мне не даст. Я не заметила в этом человеке ничего такого, что доказывало бы, что он исполнит то, чего требует его звание и честь. Если бы он был истинным священником, он прежде всего не принял бы участия в этом розыгрыше.
Кестерхоф и все в нём — и даже вокруг него, если принять слова Труды, — будут исполнять пожелания графини. Участвует ли сам граф в заговоре? Я решила, что участвует.
Что я могу противопоставить этому? Мою волю и решительность и помощь Труды. Мне подумалось, что снова Давиду предстоит выступить против Голиафа. Но гнев мой был силён, и черты характера, унаследованные от бабушки, заставляли начать войну, пусть и неравную.
Меня использовали так безжалостно, обошлись так грубо, словно посчитали, что я совершенно беззащитна. Поэтому внешне мне и нужно такой казаться, может, плакать и чахнуть, не показывать никакой воли к борьбе. А я не знала, насколько подхожу для такой игры, потому что никогда в жизни мне не приходилось быть двуличной.
Труда неслышно ходила по комнате. Моя болезнь, которая началась в полдень, должно быть, тянулась до вечера, потому что я видела, что занавеси задёрнуты и лампы зажжены. Что они делали внизу или в комнате графини — договаривались, планировали — что?
Когда Труда подошла к кровати, я подняла руку и поманила её. И снова увидела, как она оглянулась на дверь. Сначала она прошла туда, прижалась ухом к панели, прислушалась. Я долго ждала, и тут мне в голову пришла новая мысль. Я вспомнила тайный проход, по которому прошли мы с полковником, когда меня выводили из дворца. В таком старом доме тоже могут быть свои тайны. Откуда мне знать, что за мной не наблюдают из какого-нибудь укромного места?
Я обыскивала взглядом стены; сама невинность этих цветочков и шёлковых лент показалась мне подозрительной. Я вздрогнула, поняв, что здесь никогда не буду чувствовать себя в безопасности, что мне нужны все силы ума и вся решимость, но как раз этого мне сейчас и не хватало.
Труда взяла ещё одно полотенце, окунула в воду и выжала. Я уловила запах трав, достаточно сильный, чтобы заглушить стыд моей болезненной рвоты. С этим полотенцем в руке Труда подошла ко мне.
Наклонившись, чтобы вытереть мне лицо, она загородила полотенцем мои губы, и я поняла, что девушка тоже боится, что за нами шпионят.
— Есть ли отсюда выход — для нас? — шёпотом спросила я.
— Ах, благородная леди, пусть это полежит у вас на лбу. Вам станет легче, когда вы отдохнёте, — громко проговорила она, потом еле слышным шёпотом добавила: — Я не вижу… пока…
— Мне так плохо, — я застонала, чтобы подкрепить свои слова. — Воды — я хочу воды…
— Сейчас, благородная леди!
Я лежала, прикрыв глаза, но осматривая всю комнату. Труда отошла к столику и стала наливать из кувшина воду в чашку, и в это время в дверь постучали. Я постаралась не напрягаться, не показывать свой страх. Служанка подошла к двери и открыла её.
Там стояла графиня. Лицо её выражало озабоченность. Насколько она искренняя? Я думала об этом, когда графиня миновала Труду и подошла к постели.
— Амелия! — я почувствовала запах её духов, густой и приторно сладкий. Должно быть, она встала совсем рядом. — Амелия?..
Я позволила себе медленно открыть глаза, делая вид, что ничего не вижу.
— Амелия, дорогая, как вы себя чувствуете? — она взяла мою левую руку, на которой всё ещё оставался отвратительный знак предательства, и сжала в своих руках. И хотя её тело было тёплым и влажным, мне показалось, что я притронулась к змее. Пришлось использовать всю силу воли, чтобы не выдернуть руку. И то, что я этого не сделала, было моей победой, маленькой, но победой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
